Волгарица, Волгарица. Часть 4

Мы продолжаем публикацию очерка Владимира Арсентьевича Ситникова «Волгарица, Волгарица» («Наш современник» №6, 1989).

Мощный «Урал» был внушителен. С высоты его колес все казалось трын-травой. И шофер Юра, молодой, словоохотливый, хваткий, вызывал уверенность в успехе путешествия.

Однако чем дальше мы ехали, тем  меньше становилось у шофера надежды и оптимизма добраться до Моломы, где ждет нас «капитан поперечного флота». Тяжелая машина, как ледокол, ломала в лывах лед, буквально ползла на брюхе, оставляя крошево , нависала над головокружительными спусками,  и Юра всякий раз раздумывал, то ли бросаться с крутизны, то ли попятиться. А возле Сапоговской, остановив «Урал» на бугре, чтобы ясна и понятна стала вся  вздорность моей затеи ехать на машине,  сказал сокрушенно:

 – Капец.

И мне стало ясно, что даже мощному лесовозу не под силу одолеть осеннюю стихию.

Я спустился на землю, утешая себя тем, что у ходьбы пешком огромные преимущества перед ездой на вездеходе. Один мой хороший знакомый, колхозный председатель,  часто говорил: «Машина  –  транспорт бюрократический, едешь – никого не замечаешь. А пешком или на лошадке – милое дело».

Шел, глядел окрест, и являлись из памяти самые близкие, доходчивые строки: «Унылая пора – очей очарованье».  Прав, сто раз прав Александр Сергеевич Пушкин: есть очарованье в унылой поре глухого предзимья, когда, кажется, природа затихла, вслушиваясь в  приближение стужи. Нет той яркости красок, как в сентябре, но очарование сохранилось. Бескрайнее море хвойного леса и серое низкое небо. Листва давно опала и стыло шуршит под ногами. Зато манят яростно красные кисти калины. Они настолько сочны, что, кажется, брызжут соком.

Добрался я пешком до неприютной, холодной, взбугрившейся Моломы уже после полудня. На реке хрупкие стеклянные  забереги. Шуршала глухо шуга, напирая на  бревна самодельного плота-парома. А чуть похолодает еще, и сцепятся льдины, начнется ледостав. Успеть бы,  не ударил бы настоящий мороз.

На неприютном берегу алюминиевая лодка с веслами, запертыми на замок, а обещанного капитана не видно.  На всякий случай подал голос на противоположный берег, где притулилась избушка на курьих ножках, очевидно, предназначенная для перевозчика.  Передразнив меня, откликнулось эхо, а людские голоса не отзывались.

Человек, затеявший путешествие по здешним местам, должен быть терпеливым, потому что две трети времени в дороге, как ни спеши, надо класть на ожидание транспорта. И я стал ждать.

Наконец, возникла на тропке суетливая фигура в черном. Некрупный, вроде подростка, человек шел размашисто и сосредоточенно. Это и был «капитан поперечного флота» Иван Устинович. Правда, по случаю надвигающихся морозов – не в парадной капитанской фуражке, а в  старой шапке, но деятельный и нацеленный.

– Недавно ведь ждешь, –  не спросил, а утвердительно сказал он. –  Сейчас переправим. А я в медпункт бегал. Так-то неотлучно тут  бываю.

Весь на виду был Иван Устинович и ничего про себя не утаивал. Такой же простоты ждал от людей.

Читайте также:  Чемпионка РСФСР

– Толкай лодку-то, – шустро схватив весла, распорядился  он.

Я оттолкнул лодку от берега, вскочил в нее, и мы поплыли к парому.

– Берись за проволоку-то, – приказал мне Иван Устинович, когда пристали к плоту. Я схватился за трос, перегородивший реку, чтобы двинуть паром  к противоположному берегу. – Шибко крепко тут дело надо знать, – предупредил он.  Думаешь, зря Пугачева про перевозчика поет? Понимает, где берег левый, где – правый.

Мы азартно потянули за проволоку и перестарались, угодили не туда, куда рассчитывал Иван Устинович.

В конце концов паром все-таки причалил туда, куда полагалось по замыслу  «капитана поперечного флота».

Паромная переправа через Молому

Такой была паромная переправа через Молому. Фото от Н. П. Бартева

Я пошел по берегу, стараясь ухом уловить гул обещанного трактора. Однако кругом стояла первозданная глухая  тишина.

Когда дорога повернула в чистый бор-беломошник, я даже обрадовался, что нет трактора. Я шел в тишине, любуясь ровными, будто литыми  из меди, соснами и думал: не зря говорят, что березовый лес – чтобы веселиться,  еловый  – удавиться, а сосновый бор – богу молиться. И вправду, этот чистый, проглядный лес с песчаной ровной дорогой  вызывал успокоение и тихую радость,  настраивал на философский лад; думалось о суетности человеческих дел,  о вечности и  мудрости  природы, о благодатной тишине, которой так мало теперь на земле.

В беломошнике рдели кисточки сладкой перестоявшей брусники. Видать, много ее здесь, раз не все успели выклевать бородатые краснобровые глухари и пестрые тетерки.

Уже поредел бор. Вот и опушка.  За ней покатистое поле с нежной, матово подернутой инеем озимью. Когда шел, из-за горы росла деревня, поднимаясь высокими северными домами-пятистенками, где все под одной крышей: и  хлева, и сараи, и клети. Волгарица!

Около изб прибрано. Березовые поленницы  сложены то по-здешнему стожком, то вытянуты вдоль прясел в длинные баррикады.

В огородах пусто. Даже не торчат капустные плешатые кочаны, вырубили их хозяйки, пустили в засол,  а верхний лист подобрали для кроликов.  Только накренившееся одноногое пугало размахивало рукавами, словно собиралось удрать невесть куда от  холодов и сиротства.

С высокого крыльца одного из домов, ковыляя,  с радостным плачем кинулась навстречу мне шустрая, словно жужелка,  женщина.

– Ой, Васенька, жданной,  начала она и осеклась, поняла, что обозналась.  Потом долго извинялась. – Прости уж старуху, думала, что Вася мой. Он тоже очки носит, дак.

Мне с грустью подумалось: как же долго, трепетно, терпеливо, но тщетно ждут своих сыновей в дальних деревнях старухи-матери и как редко радуют их своим посещением застрявшие в городском житье сыны и дочери.

Очерк Владимира Ситникова «Волгарица, Волгарица». Часть 1
Очерк Владимира Ситникова «Волгарица, Волгарица». Часть 2
Очерк Владимира Ситникова «Волгарица, Волгарица». Часть 3

Продолжение следует…

5 2 голоса
Рейтинг статьи